Наши партнеры

Блистающие облака.
Голубятня в Сололаках

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16

ГОЛУБЯТНЯ В СОЛОЛАКАХ

По Верийскому спуску муши несли рояль, подскользнулись, и рояль рухнул на землю, наполнив воздух громом и звоном. Собралась толпа. Худые и рьяные милиционеры непрерывно свистели, не зная, что делать дальше. Муши стояли, отирая пот. Рояль упал на трамвайные рельсы и остановил движенье.

Капитан, будучи любопытным, влез в гущу толпы и ввязался в спор, - должны илил нет муши отвечать за рояль. Черноусые люди в широких штанах притопывали на тротуарах, и жалостно чмокали жирными губами: "Ай, хороший рояль, богатый рояль". Извозчики остановились, слезли с козел и пошли расследовать дело.

Толпа росла пчелиным роем, качалась и гудела. Хозяин рояля, сизый и страшный, рвался из рук милиционеров к старшему муше и хрипел, потрясая кулаками:

- Отдай деньги, отдай семьсот рублей, кинтошка! Ты живой ходить не будешь, собака!

Муши невозмутимо слушали вопли и сплевывали. Сочувствие толпы было на их стороне. Крышка рояля отлетела, обнажив стальные порванные нервы. Сухость дерева, из которого был сделан рояль, вызывала представление о погибшей звучности, гуле педалей и приглушенном звоне бемолей.

Капитан оглянулся, - ему почудилось, что его окликнул знакомый голос. Из пролетки ему кто-то махал. Капитан вгляделся, - прикрывшись рукой от солнца, - это был Берг.

Капитан рванулся, создавая в толпе ущелья и водовороты. Около извозчика стоял Батурин, худой и зпгорелый, и Заремба щерил свой беззубый рот.

- Здорово свистуны! - гаркнул капитан, расцеловался со всеми и потряс Батурина за плечи. - Здорово, Мартын Задека!

- Погодите. - Батурин взял капитана за локоть и повернул к извозчику. - Идемте, я вас познакомлю.

- С кем?

- С Нелидовой.

Капитан сдвинул кепку на затылок и уставился на Батурина.

- Что же вы ни черта не написали!

Но ругаться было некогда. Батурин тянул его за рукав, и капитан подошел к извозчику. Первое, что он увидел, - маленького человечка, похожего на обезьяну. Он сидел, поглядывая на толпу, и посмеивался. Рядом с ним капитан заметил молодую женщину и остановился. Чем-то она напомнила ему батумскую курдянку - легким ли своим телом, нежным загаром и прозрачными глазами. Капитан предсьавлял себе артисток пышными и капризными дамами, с лицами крашенными и обсыпанными пудрой, с множеством колец на пухлых пальцах. А эта была совсем девочка.

- Здраствуйте, капитан, - сказала она молодым голосом. В нем капитан услышал горькую ноту, говорившую о не изжитом еще и утомившемся страдании. То, что она назвала его капитаном, ему понравилось, - в этом было признание его дальних плаваний, штурманских познаний, штормов - всей, моячившей за его спиной иольшой и пестрой жизни.

Капитан улыбнулся, снял кепку ( это он делал в самых исключительных случаях ) и крепко потряс руку Нелидовой. Он забыл, что она была женой Пиррисона - настолько это казалось неправдоподобным. С Гланом он поздоровался сухо и корректно. Около извозчика произошел короткий разговор.

- Сейчас о деле говорить не будкм. - Батурин предостережающее взглянул на капитана. Капитан кивнул головой. - Прежде всего надо устроиться.

- Да едем ко мне. У меня чудесно!

Капитан жил у приятеля Зарембы, наборщика Шевчука в Сололаках. Шевчук снимал две комнаты, - одна осталась от жены, недавно его бросившей. Дом был похож на голубятню, - с пристройками, лестничками, узкими дверьми, куда с трудом протискивался человек, балконами над обрывом и каменным тесным двором. Как голубятню, этот дом на горе свободно обдувал ветер; небо здесь казалось совсем близким.

Капитан ходил по дому с опаской: ему казалось, что он залез внутрь хрупкой игрушки. Все трещало, прогибвлось и жалобно стонало от каждого его движенья.

"Как жук в часовом механизме", - думал о себе капитан.

Под капитаном провалились две ржавые железные ступеньки на лестнице и слетела с петли дверь, - капитан ее легонько толкнул. Во время ветра дом качался, как старый корабль. Лопались газеты, заменявшие во многих окнах стекла, хлопали двери, с пола подымалась пыль, по крыше ветер гонял тяжелые кегельные шары. Голубятня посвистывала и трещала, и у жильцов весело замирало сердце.

В день приезда был ветер. Синее небо блестело полосами, будто ветер проносил над городом сверкающие ткани. На висячей террасе капитан варил кофе. Батурин сидел рядом с ним на корточках, и они тихо беседовали.

- Пиррисон здесь, - говорил капитан, опасливо поглядывая на окно, за которым была Нелидова. - Это не человек, а дьявол. Крутится, как бешеный кот, унюхал слежку. Я свалял дурака. Вместо того чтобы влезть ему в нутро, я ощетинился. Но иначе нельзя, - если бы вы видели эту лошадиную морду! Втроем мы его пристукнем. Я думаю, он - спекулянт, если не хуже. Вы говорите, что дневник он увез еще из Москвы. После этого все ясно. Ведь там чертежи. Ну, а как она?

- Хорошая женщина... Она его бросила.

- Зачем же она болталась по югу?

Батурин пожал плечами.

- Не знаю. Это человек со странной настройкой. Она наша, но... - Батурин поглядел на лысую гору Давида, потрогал пальцем чайник, - она надломлена. Вы представляете, - три года прожить с отъявленным негодяем, это что-нибудь да стоит. Она, мне кажется, с усилием отбивается от апатии, старается вернуть себя прежнюю... Конечно,, это трудно...

- Так... Как думаете, она нам поможет?

- Безусловно.

Капитан закурил, сплюнул, прищурился хитро на Батурина.

- Что и говорить, - девочка славная. И этот обезьянщик, - он говорил о Глане, - наш в доску. Ну, а как проделать махинацию с Пиррисоном?

Думали они долго. Кофе сбежал, и капитан не сразу это заметил.

- Сделаем так. Он живет в гостинице "Ной", на Плехановской, номер сорок девять, на четвертом этаже, окна в переулок. В номере бывает только вечером. Я думаю, к нему должна пойти она и отобрать дневник. Соседний номер свободен, - я сегодня утром узнавал. Вы могли бы там поселиться на всякий случай. Будет вернее. А?

- Ну, дальше.

- Дальше ничего. Я уверен что выйдет и так. В крайнем случае придется вмешаться. Я буду караулить в переулке. В случае чего вы дадите знак в окно, - позовете, что ли. Возьмем Зарембу и Глана. Берг будет сидеть напротив "Ноя" - там есть духанчик. Если Пиррисону удастся удрать, он двинет за ним, чтобы не подымать шума в гостинице. С Нелидовой поговорите вы. Действовать будем завтра. Сейчас я их сплавлю, а вы берите чемодан и дуйте к "Ною". Она не должна знать, что вы будете рядом в номере.

- Почему?

- Когда человек ждет поддержки, он всегда наделает кучу ошибок. Понятно?

- Пожалуй.

После кофе Заремба пошел к Шевчуку в типографию предупредить о нашествии. Нелидова, Глан и Берг пошли в знаменитые серные бани. Берга радовало, что в этих банях бывал еще Пушкин. Батурин сослался на головную боль и остался. Через полчаса он вышел с капитаном, взял извозчика и поехал к "Ною". Капитан был прав, - соседний с пиррисоновским номер был свободен.

В номере капитан и Батурин оставались недолго. Они тщательно осмотрели его: в комнату Пиррисона вела дверь, она не была заколочена, около двери стоял комод.

- В случае чего, комод можно отодвинуть, - прикинул капитан. - Я буду сидеть в садике напротив. Когда понадоблюсь, зажгите в своей комнате свет.

На обратном пути зашли в духанчик, где должен был сидеть Берг, и выпили белого вина. Батурин наклонился к рваной клеенке, пристально ее рассматривал. Капитан сказал тихо:

- Бросьте волноваться, все обойдется.

- Я не о том. Вы дадите мне револьвер?

- Зачем?

- Пиррисон - человек опасный. Мало ли что может случиться...

- Стрелять все равно нельзя.

- Мне револьвер нужен, - трудно запинаясь, сказал Батурин, - для самообороны. Вы подумали, что, может быть, он из шпионской шайки ?

Капитан постучал пальцами по столу, зорко взглянул на Батурина.

- Вы точно знаете?

- Я предполагаю.

- Завтра узнаем. Если это так, то, конечно, разговор будет особый. Ладно, я дам револьвер. После истории с Терьяном я предполагаю то же что и вы.

- Какой истории?

Капитан рассказал о выстреле, показал заштопанную кепку. Батурин слушал безразлично.

- Напрасно вы уверены, что все обойдется, Может, обойдется, а может быть, завтра он хлопнет кого-нибудь из нас. Я к этому готов.

Весь день Батурин пролежал в сололакском доме, - у него всерьез разболелась голова. Он закрывал глаза и старался вызвать представение о громадном озере, сливающемся с небом. Это давало отдых и ослабляло боль. Лежал он на походной кровати, предназначенной для Нелидовой, - койка была узкая, теплая. В комнате стоял запах тонких тканей, запах молодой женщины.

Батурин протянул руку, поднял с полу оьроненную перчатку, сохранявшую еще форму узкой кисти и закрыл перчаткой глаза. Стало легче. Морщась, он подумал, что они зря втягивают Нелидову в это дело. Как было бы хорошо, если бы дневник нашелся где-нибудь на улице или его удалось бы украсть у Пиррисона без сложнейших и неверных комбинаций, без суеты, подслушиванья, без необходимости собирать в комок свою волю и щурить для зоркости глаза.

Боль медленно проходила. Он вспомнил керченские ночи, когда решил убить Пиррисона.

"Это бесполезно, - подумал он теперь. - Таких людей надо уничтожать организованным порядком, а не поодиночке." Разговор с Нелидовой был поручен Батурину. Батурин предложил вместо себя Берга, но капитан был неумолим.

- Вы не вентите, - в этом деле нужна тонкость... Кому ж, как не вам.

Как ей сказать? До сих пор Батурин не знал толком, как она относится к Пиррисону, - женщина может прогнать и любить. Слезы ее в Керчи, детский ее ответ, что она плачет "просто так", были загадочны. Он вспомнил слова Нелидовой - "он убьет вас прежде, чем вы успеете пошевелиться" - и подумал, что револьвер берет не зря.

В соседней комнате ужинали. Пришел Шевчук, - русые усы его были мокрые от вина. Он зашел для храбрости в духан и был поэтому иэлишне предупредителен. Заремба рассказал капитану о курдянке. Капитан кусал папиросу и слушал молча, краска залила его шею, поползла к усам.

- Береги девочку, - сказал он с угрозой. - Из нее можно сделать такую женщину... - Капитан спохватился. - Коллонтай сделать курдянскую. Понял, дурья твоя бышка! Только полировка нужна. Смотри, не свихнись.

Заремба почесал за ухом. Слова капитана его взволновали и обидели.

- Свихиваться мне не с руки. Пусть подучиться в Батуме, потом отправлю в Москву, в Университет трудящихся Востока, а дальше дорога открытая. Верно, товарищ Кравченко?

- Ну, пес с тобой. В Москве мы тебе поможем.

Нелидова примолкла. Из-под опущенных ресниц она осторожно разглядывала капитана. Этот шутить не любил. Крутой, определенный, как жирная черта, проведенная по линейке: две точки и прямая. Две точки - рожденье и смерть, прямая - жизнь. Но капитан улыбнулся, и сразу показалось, что за столом сидит мальчишка, дожидающийся, чтобы кто-нибудь сказал глупость, после чего можно прыснуть со смеху. Кепка, сдвинутая на ухо, говорил о смелости, отпетой голове. В капитансклм возрасте это было странно. Поражало Нелидову и любопытство капитана. Казалось, нет в мире вещей, которые он считал бы не заслуживающими внимания. Вот и теперь он был в восторге от Тифлиса, от здешнего богатства. К этому богатству он причислял все - и фрукты, и ковры, и кукурузу, и руды, и горные реки, и даже Сионский собор и могилу Грибоедова. Его занимала мысль об устройстве в Москве больщой закавказской выставки. От этой выставки, по его мнению, глаза у всех полезут на лоб и в истории Союза будет открыта новая страница.

Берг ходил по комнате в светлом возбуждении. Тифлис он называл пушкинским городом. Судьба Пушкина была, по его словам, особенно приметна здесь, в Тифлисе.Он мечтал, что завтра же достанет "Путешествие в Эрзрум" и будет медленно, фраза за фразой его перечитывать. Глан был спокоен, - перемена мест еще усиливала оющий пестрый тон его жизни, но не казалась событием.

На следующий день утром Батурин пошел с Нелидовой в Ботанический сад.

- Надо поговорить, - сказал он ей коротко.

Нелидова посмотрела на него с укором. До сада шли молча. Лицо ее опять стало холодным и бледным, как в Керчи.

В саду остановились на висячем мосту, над водопадом. На турецком кладбище рыдали женщины. Из-за гор ползли тугие облака.

- Ну, говорите, - промолвила Нелидова, комкая в руке перчатку. - Что, время уже пришло?

- Да, Пиррисон в Тифлисе. Я думаю, что ему не вырваться. Нам нужно добытьдневник. Если бы он взял его из Москвы случайно, это была бы пустяковая задача, но он взял его сознательно. Он украл его. Это осложняет дело. Без борьбы он его не отдаст.

Нелидова уронила перчатку, - серый ручей затянул ее под камни. Батурин посмотрел вниз и спросил:

- Вы согласитесь пойти к нему и отобрать дневник?

Она отрицательно покачала головой. Батурин сказал тихо:

- Требовать мы не можем. Раз вы не согласны, будем действовать сами. Это гораздо рискованнее. Кто-нибудь да поплатится головой.

- Почему?

- Вы знаете, кто Пиррисон?

Нелидова натянуто улыбнулась.

- Спекулянт. Это его профессия.

- Мало. Кроме того, еще и шпион.

Они встретились глазами. Взгляд ее был темен и полон вызова.

- Я не пойду к нему, - сказала она глухо и твердо. - Я любила этого человека. Он первый видел мои слезы, мой стыд. Я хочу одного - поскорей отсюда уехать. Я думала, что у меня хватит сил, согласилась ехать с вами. Теперь мне противно. Поймите, - вы пятеро смелых, находчивых, сильных мужчин, подсылаете женщину, бывшую жену. Вы хотите сыграть на том, что, может быть, он еще любит меня и отдаст дневник, из-за которого выподняли столько шуму. Я не ждала этого. Вы называете его шпионом, - где доказательства? Вы понимаете, что говорите! Вы рыщете по всей стране, у вас развился прекрасный нюх, вы ловко его выследили и хотите поймать в западню на лакомую приманку - на меня. Ради чего это делается, я не могу понять. Вы входите с черного хода тпм, где есть пути прямые и верные.

- Например?

- Пойдите к нему, скажите кто вы, и потребуйте дневник. Кажется просто.

Батурин улыбнулся.

- Зря улыбаетесь. Это совсем не глупо. Вы вбили себе в голову, что охотитесь за опасным преступником, шпионом. Может быть, вы даже носите револьвер в кармане. Конечно, - это очень романтично. У пионеров от этих историй разгорелись бы глаза, - но вы-то не пионер. Пиррисон - опасный преступник! - Она засмеялась. - Пиррисон - ничтожество из ничтожеств. Разве такие бывают шпионы! Вы наивные мальчики вместе со своим капитаном. Вы забываете, что я человек, а не манок для птицы.

Нелидова замолчала.

- Это все?

- Все.

- Хорошо. Мы действуем глупо, мы фантазеры и мальчишки. Но почему же вы согласились искать его вместе с нами?

- Вы этого не знаете?

- Нет.

- Тогда мне вам нечего и говорить.

Она отвернулась и пошла в глубь сада. Батурин поколебался и пошел за ней. В густой аллее она села на скамейку и, не глядя на него, сказала резко:

- Ну, договаривайте. Давайте кончать.

- Давайте. Конечно, нельзя бы втягивать вас в это дело. Это план капитана. Капитан спросил меня, согласитесь ли вы сегодня вечером пойти к Пиррисону, взять дневник и передать его нам. Я ответил - да, безусловно согласится. Во всем виноват только я, - ни капитан, ни Берг, ни Глан - никто не давал за вас никаких обещаний. Я неправильно понял вас в Керчи. Я вообще не понимаю половинчатого отношения к людям. Если я считаю человека заслуживающего уничтожения, то не буду охранять его от опасностей. Это - азбука. Я приписал свои свойства авм, - конечно, этл глупо. Но я плохо соображаю последнее время, - вы должны меня понять. Помимо дневника, у меня есть свои счеты с Пиррисоном. Я сведу их сегодня же.

Батурин замолчал.

- Ну, дальше.

- Дальше ничего.

- Вы опять говорить об убийстве?

Батурин пожал плечами.

- Я считаю, что наш разговор бесцелен.

- Ну, идите, - сказала Нелидова вяло, не подымая глаз. - Вы - неистовый человек. Вы неистово ненавидите и неистово любите. Его смерть - ваша смерть. Мне все равно. Делайте как знаете. Пусть не ждут меня там, в Сололаках. Вечером я приду за вещами.

Батурин медленно вышел из сада. Снова, как в Москве, в голову лезли дурацкие мысли.

- Жарок день тифлисский, жарок день тифлисский, - повторял он, спускаясь по каменным лестницам в город.

День, бледный и серый - с гор негнало густые лбдака, - был неуютен и вызывал апатию.

Дома Батурин сказал капитану:

- Я ошибся. Она отказалась. Я беру все на себя. Сигнал только будет другой., - если вы понадобитесь, я погашу свет не у себя, а в комнате Пиррисона.

- А что с ней?

- Не выдержала. Уезжает.

Он ждал сердитых вопросов и ругани, но капитан был спокоен:

- Куда ей, - совсем девчонка. Конечно, страшно.

Берга история с Пиррисоном, видимо, мало интересовала. Глан погрыз ногти и пробормотал:

- Да, жаль, жаль... Ну что же, в конце концов это не наше дело.

К вечеру Батурин пришел в гостиницу. В номере стояла духота, сдобренная запахом застоявшегося табачного дыма. Батурин открыл окно и выглянул: в садике уже сидели, покуривая, капитан и Заремба.

Батурин осторожно отодвинул комод, прислушался, - Пиррисона еще не было.

Он лег на кровать, закурил. В садах рыдали певцы - ашуги. Над Курой загорались звезды, - их пламя было как бы новым, ослепительным. Кура несла обрывки этого пламени в мутной воде. Батурин лежал и думал, что вот через час-два случится неизбежное; отступать теперь поздно.

- Слава богу, конец, - прошептал он. Жизнь в Пушкине, Миссури, желтое солнце на снегу казались замысловатым детством.

"Если бы он убил меня", - подумал Батурин.

Душно, противно дуло из окон. Валя умерла , прошлые дни шумели штормом, давили тоской по всему, что, конечно, никогда не вернется.

Сегодняшний разговор с Нелидовой показал Батурину, как плохо он вдумывался в жизнь, как мертвы его мысли. Как плоско он отвечал ей, - совсем не то, что нужно. Он понял, что как и все, он боится говорить о главном. В ней, в этой невысказанности, в трусливости перед самим собой - главное несчастье его жизни.

- Пустой болтун, - сказал он громко и покраснел. - Ну, все равно. Сегодня все решится.

От волнения, от множества тугих и запутанных мыслей он задремал. Проснулся он внезапно, как от яркого света, и похолодел? за окном густо синела ночь. Он поднес к глазам часы, - было половина одиннадцатого. Он проспал более двух часов.

За дверью были слышны голоса. Батурин сел на кровати и прислушался. Судорога дергала его лицо. Сердце стучало гулко, на всю гостиницу, - казалось, бой его несся по пустым коридорам.

За стеной была Нелидова и "он". Пиррисона Батурин в мыслях теперь называл "он".

Батурин осторожно встал с кровати, подошел к двери, нащурал в кармане револьвер, - сталь была теплая. Он прислушался.

- Редкая случайность, - говорил мужской голос с легким смешком. Голос был ровный, без интонаций, - так говорят люди, глудоко уверенные в себе. - Я очень рад, что это случайность.

Нелидова отвечала тихо. Батурин придвинулся к самой двери. Говорила она запинаясь, казалось, что она ждет, прислушивается.

- Об этом нечего говорить. Совершенно неожиданно я узнала, что вы здесь, в Тифлисе. Я не искала вас... Я знаю вас слишком хорошо, чтобы делать такие глупости. Я еще не сошла с ума...

- Вот как! Но зачем же вы все-таки пришли сюда? От кого вы узнали, что я живу здесь?

Нелидова молчала. Послышались шаги, потом в двери щелкнул замок.

- Говорите, не бойтесь. Это меня интересует больше всего.

Голос Нелидовой прозвучал тихо и страстно:

- Это не важно. Я нашла вас. Я пришла задать вам несколько вопросов.

- Пожалуйста.

Мужчина остановился и насвистывал. Очевидно, он засунул руки в карманы брюк и насмешливо глядел на Нелидову.

- Вы жили в Ростове с проституткой? Ее имя Валя.

Свист за дверью стал громче.

- Ну и что же? Что с ней?

- Она умерла.

В комнате что-то упало.

- Сядьте, - сказал приглушенно мужской голос, - сядьте и слушайте. Вы - моя жена. До сих пор мы формально не развелись. Вы, я вижу знаете многое. Я сопоставляю два факта, - вы знаете о смерти этой уличной девки и о том, что я в Тифлисе. Вы разыскали меня здесь. Говорите дальше, - что вы еще хотите?

- При чем тут жена?

- Сначала спрашивайте, я отвечу сразу на все вопросы.

- У вас тетради моего брата?

В комнате было тихо.

- Где Ли Ван?

Батурин услышал как бы новый мужской голос, - он хрипло сказал:

- Достаточно! Тетради вашего брата здесь, в портфеле. Это интереснейший документ. Насколько я помню, вы его не читали. Теперь, оказывается, вы им сильно заинтересованы. Ваше любопытство подозрительно. Слушайте. Но... спокойно. Да, я жил с проституткой, и ее убил Ли Ван. Ли Ван здесь. Надеюсь, что для вас этого довольно. Повторяю, что вы все еще - моя жена. За каждый мой шаг вы ответите вместе со мной. Я играю ва-банк. Ваше появление говорит, что игра моя может сорваться. Я не знаю, кто вас подослал, но я догадываюсь. Вы пришли как враг. Было бы глупо выпустить вас, не получив никаких гарантий, что вы будете молчать. Какие же вы можете дать мне гарантии? Я жду.

- Отдайте мне тетради и выпустите меня. Я не сделаю вам зла.

Мужчина засмеялся и опять начал насвистывать. Батурин вынул револьвер и перевел кнопку на "огонь".

- Я жду...

После минутного молчания Батурин услышал звенящую и ясную фразу:

- Вы - подлец, Пиррисон! Вы убили эту девушку!

- Не кричите. Всегда убивают тех, кто слишком догадлив. Бросьте глупости. Девушка много знала.

Пиррисон говорил теперь горячо и неосторожно.

- Боюсь, что вы тоже слишком догадливы. Я - солдат, я каждый день рискую головой. Это чудовищное сплетение обстоятельств, не больше, что вам удалось узнать так много. Я согласен отдать вам часть тетради. Вам нужна память о вашем брате, - он был храбрый и умный человек. Вот, берите ( стол что-то упало ). Уходите сейчас же. Завтра вас не должно быть в Тифлисе. Каждый ваш шаг я прослежу и в случае... - Пиррисон остановился, - но вы понимаете сами. Я сказал, что Ли Ван здесь. Даже больше, я ждал вас к себе в ближайшие дни, - дом в Сололаках вот-вот развалится. Здесь вы могли бы устроиться с большим комфортом. Можете передать этому дураку в морской фуражке, что он кончит плохо. За это я ручаюсь. А теперь вон!

Пиррисон, видимо, волновался. Темна кровь ударила Батурину в голову, - на секунду ему показалось, что он ослеп.

- Так вот что... - Нелидова говорила громко. - Ну ладно же...

Батурин услышал легкий крик, возню. Пиррисон быстро прошептал:

- Тише ты, дрянь!

Упал стул. Батурин услышал тяжелый стон и сильно ударил плечом в дверь. Она распахнулась легко и бесшумно. Полутьма комнаты ослепила его. Пиррисон стоял спиной к нему, навалившись на стол и зажимая Нелидовой рот, - с пальцкв его стекала кровь. Нелидова полулежала на столе, упираясь в его грудь руками, глаза ее были закрыты.

Первое, что ясно заметил Батурин, - шнур от настольной лампы. Он наклонидся и рванул его, - лампа с грохотом упала и погасла.

- Кто там? - крикнул Пиррисон и голос его сорвался.

- Стоп! - Батурин до боли сжал в руке рукоятку револьвера. - Тихо... или я буду стрелять.

Пиррисон повернулся и медленно отступал к окну. Круглые и взбешенные глаза его перебегали с раскрытой двери на Батурина, - из комнаты Батурина падал желтый свет.

Батурин поднял револьвер. Первый раз в жизни он так близко целился в человека. Не спуская с Пиррисона глаз, он осторожно шел к столу. На столе лежал желтый, тугой портфель.

Нелидова сидела на столе, глаза ее были широко открыты, она что-то беззвучно шептала, глядя на Батурина, губы ее были в крови.

В зеркало Батурин заметил, что Пиррисон тянет руку к заднему карману брюк.

- Ну, где же Ли Ван? - Батурин не узнал своего голоса. - Вернул он вам вашу простыню?

Пиррисон молчал, - было слышно его хриплое и прерывистое дыханье. Батурин потянул к себе портфель и в ту же минуту в дверь громко и требовательно застучали. Пиррисон присел. Батурин выстрелил, - в руке Пиррисона он заметил крошечный черный револьвер, похожий издали на дамский портсигар.

"Стоп, не уйдешь!" - подумал Батурин. Кто-то сильно толкнул его в плечо. Глухо хлопнул дамский браунинг, в четырехугольнике открытой в соседний номер метнулась квадратная спина Пиррисона.

Батурин увидел вдруг исполинские звезды, ему показадось, что на плече у него переломили толстую бамбуковую палку. Он споткнулся и упал лицом вниз. Последнее, что он помнил, - сильный ветер и женский крик.

Потом его долго и мутно качало, и лампочки, множество лампочек слепило глаза.

- Все кончилось, - прошептал он и вздохнул. - Нет, ничего, все кончилось... Не сердитесь...

Очнулся он через сутки в больнице не Цхнетской улице. В белой палате стоял синеватый вечерний свет, - еще не зажигали ламп.

Батурин хотел повернуться к стене, - слезы подступили к горлу: левое печо хрустнуло и горячо заныло. Он искоса взглянул на него, - оно было забинтовано, и рука накрепко прибинтована к туловищу полотняными бинтами. Пахло йодом, больничной чистотой.

Тишина была прекрасна. Батурин прислушался и не услышал ничего - ни мягкого шарканья туфель, ни хлопанья дверей, ни отдаленных голосов. Казалось, что он покинут в этой белизне и пустынности, что капитан, Берг и Глан ушли в небытие, их нет... Нет беспорядочной жизни и не надо думать о чужих и загромождающих душу вещах.

Правой рукой он осторожно провел по лбу, - испарина выступила на нем. Невесомая пустая усталость лежала в теле; хотелось горячего крепкого вина.

"Лежать бы месяц-два, - подумал Батурин. - Лежать, засыпать, просыпаться и думать о Вале, о старинном портовом городе, откуда уехала Нелидова, может быть, так и умереть в этом белом молчании".

-Не хочу никого, даже ее, Нелидову. Девочка запуталась в жизни. Она любит этого негодяя. Ну и пусть. Пусть он душит ее, бьет, пусть она дрожит перед ним, как собачонка.

Он мстил за Валю, за мучительные мысли о счастье, о чистоте человеческих помыслов. Новую свою веру в человека, в вечнюю его молодость он как бы закрепил своей кровью.

Он догадывался, что Пиррисон усколзнул, но думал, что дни его можно пересчитать по пальцам.

"Жаль, что он ушел, - подумал он о Пиррисоне. - Как это я промахнулся!" Он вспомнил о Ли Ване, забеспокоился, дотянулся до кнопки на столике и позвонил. Звонка его не было слышно, - он потонул в глубине вечернего безмолвия. Пришла молоденькая грузинка-сестра и сказала ласково:

- А... вы очнулись. Хотите горячего?

- Да... - Батурин задыхался от слабости. - Да... Мне нужно срочно видеть капитана Кравченко. Запишите адрес и вызовите его ко мне.

До конца приемного времени оставалось больше часа. Батурин тревожился, смотрел на дверь. Ему казалось, что сестра забыла послать за капитаном.

Вместо капитана пришел Берг. Он боялся громко говорить, поглядывал на Батурина и мял в руках кепку.

- Ну, слава богу, - сказал он шепотом. - Наконец вы очнулись. У вас прострелено плечо, рана несерьезная. Обморок у вас был из-за нервного потрясения. Лежите, не двигайтесь. Я сам расскажу вам все по порядку.

- Погодите... - Батурин поднял голову и поглядел в глубь блестящего линолеумом коридора. - Погодите... Сейчас очень опасно... С ним в Тифлисе его слуга, китаец, ну... тот самый, о котором я говорил на пароходе... помните, конечно... Они из одной шайки. Ли Ван убил Валю за то, что она слишком много знала. Понимаете, Берг, она слишком много знала.

Берг положил холодную руку на его локоть и попросил:

- Потом расскажите, лежите тихо.

- Нет... постойте... Ли Ван здесь... Он страшнее Пиррисона. Вы не знаете сами, под какой опасность. ходите. Бросьте дом в Сололаках, уезжайте... Скажите капитану, - нужна крайняя осторожность, особенно на улицах...

- Успокойтесь, Батурин. Сегодня ночью арестовали и Пиррисона, и этого самого китайца. Их захватили в Мцхете. Все в порядке.

Батурин закрыл глаза, лоб его покрылся испариной.

- Как?!

- Очень просто. Капитан сообщил властям. Они уже сидят, и, конечно, не вырвуться. Разговор с ними будет короткий. Вчера было паршиво. Мы ждали с семи до одиннадцати часов, пока потух свет. Первыми бросились в гостиницу капитан и Заремба. В коридоре они столкнулись с Пиррисоном, - он выскочил из соседнего, вашего номера. Он был без пиджака, с дамским браунингом в руке. Капитан понял, что случилось неладное. Он дал ему подножку - совершенно детский прием - выбил револьверр, но Пиррисону удалось бежать. Он вскочил в трамвай на ходу, трамвай шел к Муштаиду. Я пришел в номер, когда там уже была милиция. Первое, что я увидел, - это вас. Вы лежали ничком, в крови; у вас с трудом разжали руку и вынули револьвер.

Нелидова была там. Это было так неожиданно, что капитан до сих пор ходит как чумной. Как, почему она там оказалась! Она сейчас в Сололаках, но ее стращно расспаршивать. Она всю ночь проплакала, - мы не спали, ходили кругом ее, а чем помочь - не знаем.

Даже капитан с ней нежен. Вы представляете капитанскую нежность - нужны железные нервы, чтобы выдержать его заботу. Она сказала капитану только одно :"Я пришла к Пиррисону, чтобы помочь вам, - довольно вам этого?" Капитан ответил: "Еще бы..." - и спасовал. Кажется, это первая женщина, с которой он считается всерьез. Дневник у нас. Я кое-что прочел, есть поразительные вещи. Насчет моторов, конечно, я ни черта не понял. дело сделано. Вы поправитемь, и тогда мы двинем в Москву. Вот только за нее страшновато. Уж очень она ходит чудная.

Берг помолчал.

- Да... вот... Нелидова просила узнать, - ничего, если она придет сюда завтра вечером?

Батурин молчал. От слабости у него кружилась голова. Берг добавил, глядя в пол:

- Когда Пиррисон выхватил револьвер, она толкнула вас в плечо, иначе кончилось бы хуже: он целил вам в голову. Вы должны повидаться с ней.

- Берг, - голос Батурина звучал глухо и печально. - Берг, я не скау ей, что ненавижу ее. И вы теперь не сказали бы этого Вале, если бы можно было вернуть прошлое. Правда?

Берг наклонил голову.

- Мы друзья, - сказал он тихо. - Жизнь переплела мою судьбу с вашей. Я думаю, что мне осталось жить совсем не долго: сердце свистит, как дрянной паровоз. Сейчас не будем говорить об этом, но потом, когда вы поправитесь, вы расскажите мне все о Вале. Она не могла простить мнея. Такие вещи не прощают. Она любили вас, - скрыть этого вы не можете. Ну, что ж. Одним дано, чтобы их много любили, другим... Но не в этом дело. Жизнь раздвигается. Никогда я так не тянулся к жизни, как вот теперь. Мне нужно все, понимаете, все. Из этой жизни я создам хорошую повесть, и в этом будете виноваты вы.

Берг слегка потрепал руку Батурина.

- Ну, что же ей сказать?

- Можете сказать все, что придет вам в голову. Ода должна прийти, - поняли? И капитан, и Глан, и Заремба - все!

Берг ушел, насвистывая. Сестра сделала ему замечание, - в больнице не свистят. Берг покраснел и извинился. На Головинском он купил жареных каштанов. По улицам бродил ветер и перебирал сухими пальцами дрожащие яркие огни.

Ночь, стиснутая горами, казалась гуще и непроглядней, чем была на самом деле. Батурин смотрел за окно, считая звезды, насчитал тридцать и бросил. Мысли его разбегались. Тонкий свет ложился квадратом на пол у самой кровати, - в коридоре горела слабая матовая лампочка. Батурин дремал, множество снов сменялось ежеминутно. Тело тупо ныло, хотелось повернуться на бок, но мешала забинтованная рука.

Утром ему делали перевязку. Он стиснул зубы, побледнел, но промолчал.

Утро пришло пасмурное. Сестра сказала, что на улице холодно. Около кровати потрескивало отопление. Батурин уснул, его булили два раза - давали чай и мерили температуру. Батурин покорно позволял делать с собой все, - сестра даже пригладила его волосы, он только устало улыбнулся.

Врач, перевязывая его, удивлялся его сложению, говорил ассистенту: "Смотрите, какое хорошее тело!" Батурин краснел. Ему казалось, что тело его налить жаром и болезнью, каждый нерв дрожал и отзывался на прикосновенье холодных рук врача.

В сумерки он задремал и не заметил, как вошла Нелидова. Он дышал неслышно. Нелидова наклонилась к его лицу, - ей показалось, что он не дышит совсем, у нее замерло сердце. Потом она ощутила на своей щеке горячее его дыханье, села на маленький табурет и долго смотрела за окно. Ветер качал деревья. Сумерки казались уютными от освещенных окон.

Батурин открыл глаза, туманные от множества снов, увидел Нелидову и спросил тихо:

- Что же вы не разбудили меня?

Нелидова резко повернулась, тревожные ее глаза остановились на его лице. Она молчала, потом с ресниц ее сползла тяжелая слеза.

- Не надо плакать. - Батурин говорил очень тихо, задыхаясь. - Я причинил вам много горя. Если бы я мог, я давал бы таким людям, как вы, только радость... много радости, столько радости, что ее хватило бы на весь мир.

- Нет, нет, - Нелидова схватила его здоровую руку, щеки ее залил румянец.

- Вы должны простить меня за Керчь, за разговор в Ботаническом саду.

- Я знаю все, что было там... в сорок девятом номере.

Он улыбнулся. Казалось, эта улыбка решила все, - годы тревоги, тоски, одиночества были позади. Она улыбнулась в ответ.

- Зачем вы пришли к Пиррисону?

Нелидова помолчала, потом нервно рассмеялась:

- Затем, чтобы оберечь вас от смерти.

Батурин закрыл глаза, - голова опять сильно кружилась.

- Вот вы спрашивали, почему я уехала на юг. Бежала. Бежала от кинорежиссеров, от сотрудников киножурналов, от операторов, от всех этих кинолюдей. Они носят толстые чулки, ыерепаховые очки, "работают" под американцев, в большинстве - они наглы и самомнительны. В провинции люди проще и человечнее. В провинции можно читать и гораздо острее чувствуешь. Даже заботы приятны: принести из колодца воды, пойти на рынок ранним утром, когда море слепит глаза. Я хотела отдыха, - не саноторного, а действительного отдыха: тишины, книг, любимой работы, неторопливости. Надо было разобраться в прошлом. И в Керчи я вас встретила враждебно, потому что вы принесли это прошлое.

Выздоровление свое Батурин ощущал как безмолвие, как осторожные шаги друзей - капитана, Берга, Зарембы, Глана, приносившего в кармане плоскую флягу с коньяком. Нелидова никогда не приходила одна - всегда с Бергом или с Гланом. Движенья ее были порывмчты, она боялась молчанья.

Вся жизнь теперь сосредотачивалась вокруг больницы: Берг приходил и читмл отрывки из своего нового романа. Капитан, успокоенный и иронический, стова обрел свой стержень и вращался вокруг него, как огненное колесо, разбрызгивая острые словечки и смехотворные истории. Глан бродил среди всех, как добрый дух сололаского дома.

Батурин выписался через две недели. За ним приехали Нелидова и Берг. Похудевший, он вышел на крыльцо, опираясь на плечо Нелидовой. Осень проносилась в прозрачном небе. Крепкий ее воздух обжигал губы.

- Обопритесь на меня крепче, - сказала Нелидова, - у вас кружится голова.

Она заглянула Батурину в глаза, и он подумал: " Как много в этом городе солнца".

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16
© 2000- NIV