Наши партнеры
Rus-telcom.ru - Поставки недорогого телекоммуникационного оборудования Rus-Telcom.ru.

Блистающие облака.
Берг

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16

БЕРГ

Берг зашел в украинскую молочную на Ланжероновской. На белых столиках лежали синие отсветы; небо играло на стенах светлой водой. Берг закурил и задумался.

Ветром, зеленью и морем шумело лето. Загар приобрел синеватый тусклый блеск. Зной пылал в окнах греческих домов, и тенора разносчиков оглашали душные дворы:

- Ай грушэ, ай грушэ, ай сладкая абрикоса!

Весь день солнце сжигало берега от Лузановки до Сухого лимана. Стеклянная зыбь ходила холмами, в ней плавали крабы и водросли. Сельтерская вода со льдом казалась хрустальными прекрасными мирами, освещающими сердце.

Белым и синим горела земля. Белые автобусы, дороги, пески и ресницы сметал световой вихрь синего зноя, волн и синеющиx от баклажанов фруктовых лавок.

Каждое утро, выходя на балкон, Берг вздыхал воздух, насыщенный за ночь озоном, и говорил:

- Пахнет жизнью!

Он обдумывал хитрый план. Уже месяц он жил в Одессе, получил два ругательных письма от капитана, но дело не двигалось. Деньги иссякли, - половину их Берг прогиграл в "пти шво" на Гаванной; каждый вечер он ел изумительное мороженое у Печесского в "Пале-Рояле". Он наслаждался тишиной этого кафе, разбитого в глухом закаулке, путанницей света и теней, листвой винограда, свисавшей над столиками, воркотней старых официантов.

Жил он у приятеля - вузовца Обручева - маленького и неторопливого человека. У Обручева были твердые и приятные привычки, - круглые сутки окна в его комнате стояли настежь, завтракал и ужинал он в ларьке около Александровского парка кефиром и плюшками, обедал в морской столовой в порту, а все свободное от этих занятий время валялся на пляжах, играл в домино и изучал Марселя Пруста. Но он не был лодырем, - не надо забывать, что стремительно надвигалось одесское лето - сверкание, зной, чудесный загар и теплый свет, в который город был погружен, как в золотую воду.

Берг обдумывал свой план. По привычке людей пищущих, он не мог думат, не изображая графически некоторых этапов своей мысли. На мраморном столике, казавшимся выточенным из сахара, он набрасал карандашом план одесской бухты, отметил крестиками самые людные пляжи и пересчитал их: Лузановка, Австрийский пляж, Ланжерон ( Берг подумал и вычеркнул его, - плохое дно, пляж для мальчишек, там вряд ли что-нибудь найдешь ), Аркадия, дача Ковалевского, Люстдорф. Получилось пять пляжей. Берг помножил пять на пять, написал сбоку "25 дней", вытащил измятую открытку и написал капитану:

" Через 25 дней я сообщу окончательный ответ, - есть ли Пиррисон и Нелидова, а если нет, то были ли, когда и куда уехали. Вы будете вознаграждены за месячное ваше бешенство. Почему вы так пристали ко мне, - гораздо больше шансов, что найдет их Батурин, а не мы с вами ( Берг написал это в пику капитану). Сейчас я провожу в жизнь гениальный план. Думаю, он даст результаты." Берг посвистел немного ( это было признаком высшего удовольствия, - он тихо посвистывал даже в кино и на докладах, если фильм или слова докладчика ему нравились) и пошел к Обручеву. Застал он его, как всегда, за чтением Марселя Пруста.

- Обручев, - сказал Берг веско, - бросьте Пруста, есть интересное дело.

Он рассказал о цели своего пребывания в Одессе, но это не произвело на Обручева большого впечатления. План Берга был прост, но не гениален. Он как бы вращался по окружности около цели, не давая никакой уверенности, что сделано все возможное. Но он был приятен, и Обручев с ним согласился.

План был таков: если Пиррисон и Нелидова в Одессе, то совершенно ясно ( это была основная неправильность плана ),что они бывают на море, потому что, кроме стариков и старух, вся Одесса бывает на море. Главных пляжей пять. На каждом из них надо провести по пять дней и изучать публику. По мелким пляжам достаточно пройти в разгар купаний, - во время "первого" (до обеда) и "второго"( после обеда) солнца. Вот и все.

- Начнем с востока, - предложил Обручев, - с Лузановки. Завтра едем туда на катере.

Берг потом очень скупо рассказывал о своих одесских поисках, но на основании его записей в тоненькой синей тетради можно восстановить примерно следующую последовательность событий.

Лузановка. Белая Аравия, песок, оазисы колючей травы. За два часа испекаешься, как рак. Не хватает борного вазелина, чтобы смазывать кожу. Берега желтые, море подымается в глазах, будто его вздувает изнутри упрямый ветер. Вдали - белый вскипающий город. Волны шумят, как у Пушкина - призывно и долго. Ни клочка тени. Временами кажется, что волосы от этого синего огня пахнут паленым.

Когда Берг с Обручевым доигрывали в домино пятую партию на бутылку слодового квасу, Берг увидел высокого человека, надувавшего ртом автомобильную покрышки. Он был сизый и страшный, - покрышка медленно расползалась, полнела, обращалась в твердый круг. Человек быстро отнял рот, шина свистнула, он зажал отверстие пальцем и яростно его завинтил.

- Ловко, Виталий! - крикнул ему Обручев.

- Кто это?

- Помреж с кинофабрики. Знакомый.

- Будет дело. - Берг смешал костяшки домино. - Идем!

Они подошли к помрежу. Он лежал в изнеможении, ребра его вздымались, создавая неприятное впечатление близости под этой тонкой кожицей громадного скелета. Помреж показал на шину.

- Пользуйтесь. Выдерживает шесть пудов.

Берг завел с ним разговор о киноартистах.

- Мелкие людишки, вечно грызутся, - сказал помреж.

- У тебя нет там на кинофабрике артистки Нелидовой? - спросил Обручев.

Помреж поморщился, подумал.

- Черт его знает! Мабуть была, - он изредка вставлял украинские слова. - Была такая, кажется, Нелидова, а может, и не было... не ручаюсь. Да ты пойди к Павлу Ивановичу, она у него сидит в сумасшедшем доме на Слободке-Романовке. Помешалась.

- А на какой почве?

- Про почву я не знаю. Во время съемки бросилась на оператора, кричит: "Я не хочу быть пророчицей". Она ведьму играла. "Пророчицы, кричит, все безобразные, страшные, а я молодая!" Схватила его за горло, насилу оторвали.

- Слушай, Виталий, - попросил Обручев. - Познакомь вот его со своими артистами. Он, понимаешь, писатель, ему это нужно.

- А-а, писатель, - помреж повернулся и оглядел Берга. - Ну что ж, приходите завтра на Австрийский пляж ко второму солнцу, они все там толкутся. Приду, познакомлю. Только вряд ли от них чего-нибудь услышите, - народ без всякой квалификации, случайный.

Помреж пошел в воду, волоча за собой шину. Он далеко швырнул ее; отлогая волна длинным пламенем отразила солнце. В пламени этом звенели восторженные вопли детей, - волна щекотала им пятки. Солнце обрушивалось на пляж тяжким водопадом жары и веселья.

- Пока хватит, - сказал Берг, когда они с Обручевым вышли из воды и обсыхали на солнце, - а вечером двинемся в Слободку-Романовку.

Вечером с юга поднялась туча. В акациях прошумел ветер, и пушечным ударом прокатился над морем гром. Он прошел от горизонта до горизонта, тяжелый и низкий, пригибая головы к земле. В море было черно, желтели огни парахода, входившего в порт, пыль порошила глаза.

"Страшно на море",- подумал Берг и поежился. Он ехал с Обручевым в трамвае на Слободку. Старшно было не только на море, но и в городе. На него, дымясь, медленно опускалось разъяренное небо. Желтый свет, густо смешанный с сумерками и шумом листвы, отражался в поспешно захлопнутых окнах.

В Слободку успели попасть до дождя.

В больничном саду шли, натыкаясь в темноте на скамейки, к одинокому дому с закрытыми ставнями. Казалось, что уже глухая ночь, и Берг заколебался:

- Не двинуть ли обратно?

- Что вы. Да он не спит до трех часов ночи.

Доктор был плотен, высок, в его пенсне отражались маленькие электрические лампочки, розовый абажур, вытянутое лицо Берга.

К рассказу Берг о Нелидовой он отнесся иронически. Берга он знал по двум книгам, сам написал брошюру о психоанализе творческого процесса, поэтому настойчивые расспросы Берга о больной киноартистке его не удивили. Он даже предложил пройти к больной, - было еще рано, семь часов, - больные не спали.

- Только одно условие, - предупредил доктор. - не задавайте ей никаких вопросов.

Берг кивнул.

Снова шли через сад, слепая молния ударила в пыльную путаницу оград и черепичных крыш, и Берг был не рад, что затеял эту историю. Ему казалось, что доктор втайне сердиться на непрошенное вторжение и только из уважения к литературе ( о нем он упомянул в разговоре несколько раз ) ведет его к больной.

Больная встретила доктора шипением, потом зловеще прокричала, как птица:

- Кви-кви! Кви-кви!

Берг смотрел на нее и тщетно старался отгадать знакомые по фотографии черты. Было что-то до очевидности похожее в общем пятне лица, но каждая отдельная черта была сухаи говорила о преждевременной дряхлости. Вблизи это была старуха.

- Сколько ей лет? - тихо спросил Берг.

- Кви-кви! Кви-кви! - жалобно крикнула больная.

За стеклами торопливо и нестройно забарабанили капли дождя. Ставни были закрыты. Это вызывало впечатление тяжелой духоты.

- Двадцать пять.

- Как ее фамилия?

- Левшина.

Но Берг не слышал ответы врача, - он почувствовал легкое головокружение. Из путанницы настойчивых мыслей наконец родилась одна - здесь есть какие-то нити!

- Не-ли-дова! - раздельно позвал он, глядя в пустые глаза больной.

- Что вы делаете?

Берг отмахнулся, - тише!

- Верните! - закричала больная и упала на колени около кровати. Голова ее жалко колотилась о матрас. Она закусила одеяло и рвала его, как рвут щенки, играя, грязную тряпку.

- Я не хочу играть пророчиц! Верните мне девочку!

Она хрипло зарыдала.

Доктор стиснул Берга за локоть и вывел в коридор.

- Идите сейчас же ко мне!

Берг, спотыкаясь, вышел в сад. Обручев взял его за руку и повел в темноте, - Берг был близорук. Накрапывал редкий дождь.

- Ну что вы молчите? - спросил Обручев.

- Несомненно, - пробормотал Берг, - здесь что-то есть. Если не для поисков, то для рассказа. Тема, понимаете. Надо использовать тему.

- Вы - вивисектор!

Ударила молния. В глазах Обручева она сверкнула гневной вспышкой.

В квартире доктора стоял розовый свет, сухой лоск паркета.

Берг закурил. Он, казалось, оглох; глаза его рассеянно бегали по стенам.

- Да... - бормотал он. - Конечно... Да, конечно... Это так... Занятно, очень занятно...

Пришел доктор.

- Ну, милый мой, - сказал он, - слава богу, ее успокоили. Никогда не делайте таких вещей. Вы не понимаете, как серьезно.

- Да. да... простите. Но почему на нее так действует эта фамилия?

Доктор помял в руке папиросу.

- Конечно, тут совпадение. Прежде всего она не настоящая киноартистка. Она недавно приехала в Одессу к брату, поступила на кинофабрику ради заработка. У нее очень фотогеничное лицо, ее взяли. Но дело не в этом. Она разошлась в Москве с мужем, - его фамилия Нелидов. Девичья же ее фамилия Левшина. Здесь был ее муж, он студент-химик. Человек крайне необщительный, молчаливый. Многого, конечно, нельзя выяснить. В конце концов я дознаюсь, в чем дело. Ходит к ней еще ее брат, он плавает третьим помощником на "Перекопе". С ним мне надо будет потолковать. А вы, я вижу, - доктор посмотрел на Берга, - порядочный путаник.

Когда вышли от доктора, дождь прошел, и земля шуршала, впитывая воду. Окраинная ночь была безветренна, с огородов пахло зеленью. Подошел прямо из степи пустой вагон трамвая.

На следующий день на Австрийском пляже Берг вел себя странно, - помреж даже обиделся. Он не обратил никакого внимания на киноартистов, лишь мельком пробежал по ним взглядом и углубился в домино. Он путал, проигрывал и часто ходил к ларьку покупать "за проигрыш" пшенку, квас и папиросы. У стойки была толчея. Берг вздрагивал, когда холодное тело соседа или соседки в мокром купальном костюме прикасалось к нему, и с легкой досадой уступал место. Только к вечеру он нарушил молчание и спросил Обручева:

- Как вы сказали вчера, - вивисектор?

- Вот именно.

- Ага, - пробормотал удовлетворенно Берг.

Два следующих дня шел дождь, было тепло и пасмурно, и в плане поисков произошла заминка: на пляжах не было ни души. Берг пропадал в городе, узнавал, обдумывал, был донельзя рассеян. Ночью он плохо спал, - мешал Обручев, читавших до рассвета Марселя Пруста.

На вторую ночь Берг окликнул Обручева:

- Здесь очевидное недоразумение. Мы пошли по ложному следу. Но это дело я доведу до конца.

- Какое дело?

- С больной. Я был у доктора. Он говорит, что болезнь излечима. Это не сумашествие, а нервное расстройство. Надо устранить причину.

- А вы ее знаете?

- Кое-что знаю.

- Зачем вы путаетесь в эту историю?

- Много свободного времени.

- Хорошее основание, чтобы лезть в чужие дела. - Обручев сердито зашелестел страницами.

Берг рассказал Обручеву, что разыскал младшего помощника Левшина и успел даже сдружиться с ним. Левшин был коренастый и черный человек, ругатель и не дурак выпить. Угрюмостью он прикрывал застенчивость. Знакомство с Левшиным было выполнено просто. - Берг пришел на "Перекоп" в качестве сотрудника морской московской газеты "Вахта", показал удостоверение, взял беседу о последнем рейсе в Александрию, с парахода пошел с Левшиным в бар, выпили пива, потом зашли в рулетку и сыграли "пти шво".

- Завтра, если хотите, пойдем в "Уголок моряка", там у меня назначена встреча с Левшиным, - предложил Берг.

- Ну ладно, - неохотно согласился Обручев.

В "Уголке моряка" курили, но воздух был чистый, морской. Дым медленно выползал в окна, - с улицы могло показаться, что в "Уголке" начался тихий табачный пожар. Левшин сидел за столиком с седоусым сердитым человеком в потертом кителе. Берг поморщился, - дело затягивалось.

- Капитан Кузнецов, - представил старика Левшин.

Старичок сунул каждому крепкую лапку. Несмотря на сердитость свою, он был словоохотлив.

- Вы не комсомолец? - спросил он Берга.

- Нет, вышел из этого возраста.

- Боюсь комсомольцев.

Левшин захохотал, попрехнулся кофе.

- Один комсомолец меня до того довел, - видеть их не могу. И фамилия у него, знаете, такая противная - Бузенко. Он юнгой у меня плавал на "Виктории". Изволил, должно быть, видеть - паровая шаланда. Мачты в гнездах качаются, на ходу играет, течет, - одно счастье, что машины работают. Я на "Виктории" пять лет плавал, теперь вот в отставке.

В двадцатом году мы в Евпатории грузили казенную соль. Днем грузили для государства, ночью - для себя. Полный форпик солью набили. То время, знаете какое было, идешь в рейс, а тебе дают в паек дюжину пуговиц и коробку синьки - вот и вертись! Погрузили, пошли. В Севастополе вижу, Бузенко мой подался скоренько в город. Ну, думаю, наведет фараонов, гадюка. Что сделаешь, соль в воду не выкинешь. Смотрю - идет, холера, а за ним особисты со шпаейрами. Привел.

"Вот, говорит, они (это я значит) совместно с командой воруют народную соль. В форпик пудов пятьдесят наклали".

"Веди, говорят, показывай". Веду, а у самого ноги дрожат. Открываю форпик - и что же вы думаете, - пусто!

Кузнецов вытаращил табачные глазки, захохотал и развел руками.

- Пусто! По полу только соленая жижица плавает. А в борту дыра в фут диаметром. Она, знаете, "Виктория" моя, проржавела, якорь сбоку весел, в дороге прихватила свежая погода, - якорь мотался и пробил эту самую дыру. Соль всю начисто смыло. И жалко и рад.

"Вот, говорю ты, Бузенко, подлюга, на товарищей и на своего командира ложно донес!" Ушли особисты, а Бузенко говорит: "Вы разоряйтесь не очень сильно, потому я комсомолец". Но, однако, притих.

Решил я его сплавить. Только как? Ядовитый народ и опасный. Идем мы в Мариуполь. Штормуем. Смотрим - в проливе треплется дубок, на полмачты поднят стул, - это у них, пацанов, вместо флага, обозначает сигнал бедствия. Подходим. Они, дураки, наклали полную палубу мешков с ячменем, - их, естественно заливает. А у меня команда - бандиты. Мои ребята кричат: "Даешь половину ячки, тогда будем спасать!" Те кричат:" Даешь, растудыть вас в три господа!" Взяли их на буксир, поволокли. Погода к вечеру стихла, - в море половину мешков перегрузили. А Бузенко я послал на дубок: иди, говорю, будь там вместо шкипера, следи за порядком.

Под Мариуполем дубок отпустили, - уж очень они взмолились, - им в Ахтары было надо. Перед тем составили акт, заставили шкипера подписать. В акте указано, что особое геройство при спасении гибнущего дубка выказал юнга Бузенко. В Мариуполе я акт - в управление порта, копию - в союз, при акте бумагу. В ней пишу:" Ввиду особого геройства Бузенко и выдающихся заслуг ходатайствую о назначении его матросом на пассажирский параход Крымско-Кавказской линии." Повеселели все. Ясно - уберут Бузенко. У нас героев любят. Проходит три дня, - на четвертый бежит ко мне Бузенко, рожа как самовар. "Отличили, говорит, Петр Егорыч". Я даже перекрестился. "Куда ж тебя теперь?" А он, понимаете, вынимает часы и кидает на стол. А на часах выгравировано: "Юнге Бузенко от Мариупольского районного комитета водников за спасение погибающих".

Тьфу! Будь ты проклят. Остался.

Но я жду случая. Идем в Одессу, прошли уже Большой маяк, вдруг слышу - Бузенко ревет на палубе: "Мина с правого борта". Я даже вспотел, выскочил на мостик. Стали удирать. Действительно, близко плывет какая-то штуковина. Посмотрел в бинокль - бревно! Но я молчу, - пусть их думают, что мина. Пришли в Одессу. Я моментально рапорт начальнику порта и копию в союз. "Доношу, мол, что благодаря исключительной бдительности матроса Бузенко ( он у меня уже матросом заделался ) было избегнуто столкновение с миной и гибель судна. Ходатайствую о переводе Бузенко, ввиду выдающихся заслуг, матросом первой статьи на пассажирский параход Крымско-Кавказской линии".

Ждем. Теперь уже уберут, никто не сомневается.

Проходит так дня четыре, вижу - бежит Бузенко, рожа как самовар, кричит: "Везет тебе, Петр Егорыч!" Вытаскивает из кармана бумагу - назначение - и дает мне. Читаю... и что бы вы думали ( Кузнецов всплеснул руками), в бумаге написано: " Ввиду заслуг и, одним словом, прочей хреновины, матрос Бузенко назначается профуполномоченным Черноморского союза водников на судне "Виктория". Я даже плюнул. "Ну, говорю, и зануда же ты, Бузенко, везет тебе, как сукиному сыну"!

И вот, представьте, потом до конца с ним плавал - и ничего. Ругались только помаленьку.

Кузнецов пытался начать новую историю, но Левшин прервал его:

- Погоди, Петр Егорыч, оставь до следующего раза. Всего не перескажешь.

Кузнецов занялся Обручевым. Рассказал, что жить на пенсию трудно, приходиться подрабатывать - делать модели параходов, яхт, крейсеров и сдавать на комиссию в игрушечный магазин. Левшин говорил тихо Бергу:

- Вы уверены, что это излечимо? Она мне сестра только по матери. История, знаете, тяжелая. В девятнадцатом году у нее родилась дочка. Время было корявое - ни молока, ни хлеба, а ребенок первый. Отец бился как рыба об лед, он корректором служил в типографии в Москве, но толку было мало. У сестры не хватает молока, девочка вот-вот умрет. Была у сестры знакомая, бывшая генеральша. На Смоленском торговала простынями, бельем, - вообще барахольщица. Сестра пошла к ней, просит, - найдите мне хоть какой-нибудь заработок, я готова на улицу идти. Старуха нашла, - правда предупредила, что работа рискованная: скупать золото и ценности для заграницы. Познакомила его с каким-то бывшим адвокатом. Адвокат этот был вроде поверенного у американской шайки.

Берг придвинулся.

- Ну вот. От мужа она скрыла. Говорила, что торгует на базаре, берет на комиссию вещи. Девочка выжила. Время пошло другое, стало легче. Так вот и тянулось до прошлой зимы. А зимой адвокат попался на темном деле, его потянули, а за ним и всех. И сестру притянули. Муж узнал. Он человек неприятный, крутой. Очень принципиальный человек. Даже дочку в суд водил. Еще до суда подал в загс заявление о разводе, девочку оставил себе. Я с ним говорил. "Ну что ж, - это его слова мне, - Нинка должна забыть свою мать". Сестру он уже не любил. Знаете - химик, химическая душа. Сестру, конечно, оправдали, приговорили к общественному порицанию. В предварительном заключении она просидела два месяца. Что было у них - не знаю. Он ее в дом не пустил. Потом вот приехал в Одессу, женился на другой, получил место на заводе. Сестра приехала следом за ним, жила у меня, убивалась из-за девочки, даже хотела ее украсть. Насчет кино вы знаете?

- Да, знаю. Когда вы уходите в рейс?

- Недельки через три.

- А как девочка, помнит ее?

Вопросы Берга были безсвязны. Левшин бубнил, глядя под стол, разговор его, видимо, мучил.

- Девочке шесть лет. Конечно, помнит. Очень грустная девочка. Жалко ее, знаете...

Левшин поморгал глазами, отвернулся.

- Не сердитесь на меня, - сказал Берг. - Я лезу не в свое дело, но понимаете... нехорошо все это. Неужели так все и останется?

Левшин молчал, сгорбившись.

- Я бы взял, - сказал он тихо, - да ведь я плаваю. Не на кого ее оставить.

- А он отдаст?

- По суду отдаст.

- Тогда будем судиться.

Обручев оглянулся.

- Тогда будем судиться, - повторил Берг. - Сегодня я поеду к доктору. Надо узнать все точно и действовать.

Вечером Берг поехал к доктору. Он узнал, что больной лучше. Спокойно, даже небрежно он передал доктору свой разговор с Левшиным.

- Она сейчас почти нормальна, - сказал доктро, раздумывая, - может быть... знаете, сильное средство, но оно может оказаться спасением. Вы беретесь привезти девочку?

- Я берусь вернуть ее совершенно.

Доктор был смущен. Он ходил по комнате, мычал. Казалось, он не верил. Потом согласился.

- Ну ладно, действуйте. Благословляю. Страшновато, но хуже не будет.

На следующий день Берг поехал с Обручевым для очистки совести на Аркадийский пляж. Лежа на горячем песке, Обручев сказал:

- Вы закрутили сложную махинацию. В чем дело?

- Маленькая вивисекция. Тема, - глаза Берга потемнели от гнева, - тема для сентиментального рассказа, господин Марсель Пруст.

- Что с вами?

- Ничего. Как вы думаете, вивисекция существуе для блага человечества?

- Пожалуй.

- А ваша аккуратная гуманность?

Обручев пожал плечами.

- Не будем ссориться.

Но Берг не унимался.

- Гуманист, - сказал он насмешливо. - Вы не замечаете человеческих страданий потому, что это, видите ли, неделикатно. В какой-то глупой книжке я прочел рассуждение о высшей деликатности. Примерно там сказано так. В комнату, где сидят несколько человек, входит женщина. Глаза ее заплаканы. Деликатные люди делают вид, что не замечают этого. Но человек деликатный в высшей степени должен уступить ей место спиной к свету, чтобы ее заплаканные глаза не были даже заметны. А грубиян и вивисектор постарается узнать и устранить причину ее слез.

Обручев поморщился.

- Вы раздражены, перегрелись на солнце. Пойдем лучше в воду.

Раздражение Берга быстро прошло. Обратно они шли по Французскому бульвару. Берег вдали обрывался; над ним дрожала синеватым угаром жара.

- Я могу быть добрым только назло, - говорил Берг, к великой радости Обручева.

Мысли его и Берге блестяще подтверждались. Берг хитро улыбался. Его не оставляла уверенность, что все удастся как нельзя лучше. Эта уверенность много раз выручала его из запутанных положений и вызывала необычайное раздражение у людей, настроенных пессимистически.

Суд состоялся через неделю. В засаленной комнате было уныло, и все краски, казалось, погасли. Здесь, в суде, особенно болезненно ощуюались яркость и шум жизнерадостных улиц.

Нелидов - высокий, белокурый и злой - сидел на скамье и читал газету. Его голова в кудряшках, тонкие губы, ноги в коричневых крагах были не нужни здесь, на юге, в кружащемся потоке белых одежд, ярких губ, веселого гомона.

Судьи вышли торопливо. Один из них был с костылем. Председатель пробормотал, заикаясь и как бы засыпая в конце каждой фразы, заявление Левшина. Он подозвал единственного свидетеля, доктора Павла Ивановича, и, глядя поверх его головы, произнес скороговоркой:

- Свидетель, вы предупреждаетесь, в случае ложных показаний - будете отвечать закону. Выйдите из зала.

Начало не сулило ничего хорошего. Девочку судья называл "гражданка Нина Нелидова", листал дело с нескрываемой досадой. Очевидно, всех в мире он считал сутягами и не мог понять, во имя чего капитан требует отдать ему девочку, зачем ему это нужно и зачем в это дело запутался известный общественник врач.

В мозгу судьи, по догадкам Берга, не существовали такие слова, как "любовь", "материнство", "страдание"; вместо них бродили серые, как крысы, слова: "иждивение", "вменяемость", "половое влечение", "расторжение брака" и "уплата алиментов".

Его слова, высосанные протоколистами вместе с никотином из обмякших папирос. Они способны вызвать рвоту. Голос закона ( в детстве Берг представлял закон в виде белесого мужчины с пустыми глазами, коротким ежиком и сухими и холодными пальцами ) скрежетал в этих словах потрясающим пренебрежением к живой душе человеческой.

Судья опросил Левшина, хмуро поглядел на его белый китель. Хромой заседатель спросил дребезжащим голосом, не плавал ли Левшин на "Констанции", и на ответ, что плавал, ядовито улыбнулся и сказал значительно: "Я не имею больше вопросов". Левшин вспотел` с медного и открытого его лица стекал пот.

Нелидов отвечал сухо и брезгливо, сказал, что если "суд уверен в излечении больной путем возвращения ей дочери Нины и вправе реашть этот чисто медицинский вопрос, то приговору он подчинится".

"Глупо"` - подумал Берг, а судья резко сказал:

- Говорите короче, а прав суда прошу не касаться.

Нелидов пожал плечами и сел. Вызвали Павла Ивановича. Он говорил уверенно, назвал судью "товарищ Орешкин", - ему часто приходилось выступать экспертом. Судья слушал недоверчиво. После того как Павел Иванович кончил свою речь утверждением, что больная может выздороветь, если будет устранена причина болезни, то есть если ей вернут ребенка, судья, рисовавший на папке, поднял глаза и раздраженно спросил:

- Суд вас спрашивает, выздоровеет ли больная в случае возврата ей ребенка или нет? Отвечайте точно.

Павел Иванович развел руками и мягко повторил:

- Да, я думаю, что она выздоровеет.

Суд удалился на совещание. Левшин вытер пот и сказал Бергу:

- Черт их поймет. По-моему, они разобрались, в чем дело.

Вышли курить на лестницу. На лестнице чистенькая старушка-пенсионерка говорила милиционеру:

- Сколько я страданий приняла - и японскую, и германскую, и немецкую войну, и убийства, и с голоду дохла - так ты вправе меня выселять? Я еще интеллигентный молодой человек. Из-за такого, как ты, моя дочка погибла. Старалась для вас, заразилась от солдата венерической болезнью, а меня выселять... - Старушка собралась плакать.

Милиционер угрюмо молчал.

Суд совещался минут десять. Наконец суд появился. Председатель глотая от спешки слова, прочел приговор:

"Принимая во внимание такие-то, такие-то и такие-то обстоятельства, суд постановил изъять гражданку Нину Нелидову, шести лет, ввиду согласия отца, и передать на воспитание матери, гражданке Елене Сергеевне Левшиной, обуславливая эту передау ее предварительным и полным выздоровлением, впредь до чего опекуном и воспитателем назначить дядю упомянутой Нины Нелидовой - гражданина Левшина Петра Сергеевича, тридцати восьми лет, третьего помощника на пароходе "Перекоп", каковой гражданин Левшин обязуется дать гражданке Нине Нелидовой трудовое воспитание и отказывается от получения алиментов, с чем, однако, суд согласиться не может, а потому постонавляет взыскивать с гражданина Нелидова на содержание дочери по сорок рублей в месяц до наступления совершеннолетия вышеупомянутой." -Все, - сказал председатель. - Стороны, подпишитесь. Копию приговора получите в канцелярии.

Левшин отошел с Нелидовым в сторону. Левшин был красен и взволнован. Нелидов глядел через его плечо, потом холодно посмотрел в рот Левшина и громко сказал:

- Когда хотите. Чем раньше, тем лучше. Моя жена не имеет времени с ней возиться.

Он повернулся и вышел.

- Ну, гусь, - сказал, прощаясь доктор. - Я жду вас завтра. Она почти здорова.

Берг и Левшин были озабочены смешной для взрослых мужчин и сложной задачей, - устроить Нинку у Левшина. Левшин купил провизии, молока, фруктов, куклу ( он так краснел, когда ее выбирал, что, казалось, кровь брызнет из пор; он чувствовал себя, как молодой отец ).

Жил он в Лермонтовском переулке, в Отраде. У соседа Левшин занял походную кровать для Берга, - это было решено, что Берг у него переночует.

К вечеру Левшин поехал за Ниной. В темной передней Нина бросилась к нему, крепко обхватила за ноги и спрятала голову в коленях. Ей уже сказали, что она два месяца погостит у дяди Пети и даже поедет с ним на параходе на Кавказ. Левшин впервые в жизни заплакал, не стыдясь своих слез. Он неловко гладил головку девочки и отворачивался, сопя и задыхаясь, потом незаметно вытер слезы рукавом кителя.

- Ну, Нинок, поедем.

Нелидов принес корзинку с вещами Нины, потрепал ее по щеке и сказал сурово:

- Ты смотри, приходи иногда с дядей.

Нина отвернулась. Левшин, не глядя, сунул Нелидову руку и вышел на лестницу. По дороге на извозчике девочка болтала, крепко держалась за его рукав. Левшин курил, и был опять спокойным любимым дядей с обветренным крепким лицом.

"Все будет прекрасно. Все будет хорошо, ты, крошечная" - мысленно говорил он Нине.

С Бергом девочка подняла возню, потом пошли на берег смотреть, как рыбаки вытаскивают сети. Берг ловил ей крабов, рыбаки считают их нечистыми и выбрасывают из сетей. Пыльный закат желтел над глинистыми берегами, и Нинке и Бергу одинаково казалось, что они знают друг друга давным-давно.

Дома девочка быстро уснула. Капитан неумели умыл ее, уже сонную, уложил, даже что-то пошептал над ней.

Потом он долго сидел с Бергом у открытого окна. Звезды пламенели в просветах тяжелой листвы. Соленый воздух лился рекой. Пересыпь висела в ночи роем огненных, взлетевших и остановившихся пчел. Тепло и нежно пробасил в море параход.

Утром Левшин сказал Нинке, что приехала мама. Девочка долго возилась с куклой, потом заплакала. Берг и Левшин растерялись - Берг отчетливо понял, что он затеял.

"Вдруг все провалится, - подумал он, холодея. - Тогда хоть пулю в лоб".

Мелькнула мысль о бегстве, но Берг прогнал ее. "Крепись", - шептал он себе, глядя на улицу, потом задумал: если трамвай обгонит извозчика до столба, то все пропало, если нет - он спасен. Берг волновался, как на бегах. Трамвай не догнал извозчика, и Берг облегченно вздохнул.

- Нинок, - сказал он спокойно, - поедем сейчас к маме, а по дороге зайдем к одному дедушке-старичку: он делает кораблики. Мы тебе купим кораблик.

Девочка стихла, искоса посмотрела на Берга. Пришел Обручев, мобилизованный на всякий случай. Пошли к Кузнецову, - он жил на Черноморской, в темной комнате с окнами на море. Под притолокой висела клетка с сумрачным инвалидом щеглом. Море в окнах было зеленое и шумное от ветра. Буйная зелень Черноморской шумела и качалась, гоняя по земле тысячи маленьких солнц.

Остовы игрушечных шхун лежали вверх килями на подоконнике и сохли на ветру. Кузнецов в очках, похожий на дряхлого и любимого дедушку, пилил лобзиком фанеру.

- Клипер вот затеял. - Он кивнул на кораблик, стоявший на игрушечных стапелях. - Теперь это, знаете, история, - клиперов уже нет. Последний переделали под плавучий маяк в Таганроге. А в мое время красавцы были клипера, - чай возили вокруг всей Африки в Европу. О Суэцком канале в те времена еще никто не мечтал.

Нинке Кузнецов подарил яхту с громадным парусом. Ореховый лак ее бледно сверкал на солнце.

Нина застенчиво приняла подарок, потом спряталась за Левшина.

На Слободку ехали страшно долго, - так, по крайней мере, показалось Бергу. Доктор потрепал девочку по щеке, отвел Берга в сторону.

- Я ее подготовил. С девочкой пойду я и Левшин. Вы останетесь здесь. Думаю, что сегодня вы увидете маленькое чудо.

Он улыбнулся, но вместо улыбки лицо его сморщилось в нервную гримасу.

Они ушли. Обручев ходил по комнате, вынул из ящика яхту и долго вертел ее в руках. В голове скакали клочки несуразных мыслей: " Сколько она стоит? Да, да, да... значит, так. Полтора рубля и дом на Черноморской номер пятнадцать." Он повертел яхту, спрятал ее в ящик. Руки его тряслись, он засунул их в карманы. Говорить он не мог: губы дергала судорога. Берг сидел спиной к окну и прислушивался. Обручев обернулся. Берг вздрогнул, уронил папиросу.

- Тише вы, - сказал он с ненавистью. - Не скрипите ботинками.

Берг улыбался так же, как доктор, - криво, болезненно. Улыбка его была похожа на гримасу невыносимой боли.

- Скорей бы. - Обручев почти плакал. - Что они, умерли, что ли!

Берг медленно встал, повернулся к окну, отскочил в глубь комнаты и пробормотал:

- Уже.. уже...

В саду раздался крик. Много позже при воспоминании о нем Берг всегда мучительно краснел. Это был крик животной радости. Так кричат раненые, когда у них вынули пулю. За криком последовал чистый мягкий смех, бубнил капитан и тихо, вполголоса, говорил что-то доктор.

Потом женский голос, незнакомый и внятный, сказал в саду, как на сцене:

- Покажите же мне его. Сейчас, непременно.

- Берг, - Обручев задохся, - она выздоровела, видите, Берг.

- Тише, - приглушенно крикнул Берг. - Надо бежать!

Он толкнул Обручева к двери на черный ход. Они выскочили на крыльцо и промчались через сад. Берг перепрыгнул через низкую ограду, поранил руку о колючую проволоку. Они долго бежали по огороду, ломая помидоры и чей-то голос яростно вопил, казалось, над самой головой:

- Стой, байстрюки, сволочь несчастная! Стой!

Они перелезли через вторую ограду, пробежали пыльным переулком и остановились. Было знойно и пусто. С руки Берга капала черная кровь. Берг туго затянул руку носовым платком.

- Теперь драла! - сказал он, все еще вздрагивая. - Двинем пешком, на трамвае опасно, - мы можем их встретить.

В город шли долго, у всех ларьков пили, отдуваясь ледяную воду из граненных стаканчиков. Около рыжего, пахнущего керосином, дома на Молдаванке Берг присел на скамейку.

- Отдохнем. Хорошо, что Левшин не знает вашего адреса.

Не заходя домой, они пошли на Австрийский пляж купаться. Когда Обручев вылез из воды, Берг не глядя на него, пробормотал:

- Я вам покажу вивисекцию. Сопливый гуманист.

Обручев похлопал его по загорелой спине. Из-за рейдового мола, неся перед носом снеговую пену, выходил в море высокий параход. Ветер косо сносил дым из трубы. Пароход медленно поворачивался и, казалось зорко вглядывался в шумящие стеклянные дали, куда лежал его путь.

- Завтра двинем на пляж Ковалевского, - сказал Берг. - Все остальное мы уже осмотрели. А потом - в Крым.

Обручев раскрыл Марселя Пруста. Он читал, и строчки сливались в серые полосы. Все, что случилось было просто, понятно и вместе с тем почти чудесно. Обручев никак не мог примирить этих двух начал. Он поглядывал на Берга и думал, что в его жизни будет много занятных историй. Берг крепко уснул. Наступало "второе солнце", и сон был безопасен.

На пляже Ковалевского за Большефонтанским маяком поехали через неделю, - Берг сжегся и шесть дней не выходил на солнце, мазался вазелином и стонал. На пляже было желто от глинистых обрывов. Цвел терновник.

По дороге к пляжу в степи росла полынь. На пляже Берг снял белые туфли, - подошвы стали серебристо-зеленого цвета. Он понюхал их:

- Полынь... Бессмертная полынь...

Берг облизал губы, поморщился.

- Даже на губах горечь.

Обручев взялся за неизменного Пруста. Берг достал томик стихов Мариа Эредиа. Стихи он читал редко, только после завершения крупного дела.

Раскрывая томик Эрдиа, он сказал:

- Теперь можно побаловаться.

Он лег на спину, читал, перечитывал и вслух повторял каждую строчку. Вдруг остановился, вгляделся в страницу и пробормотал:

- Что за черт!

Он нашел суровые и грустные стихи, начинающиеся словами:

Равнодушен древний храм на мысе над обрывом...

Перемешала смерть в рудой земле пустынь Героев бронзовых и мраморных богинь.

Покоя славу их в кустарнике дремливом.

Он увидел строчку:" Земля, как мать, нежна к забытым божествам" - и вспомнил дневник Нелидова, сияние капитанского примуса и свое купанье в Серебрянке.

Широкий ветер дул на горячие пески и переворачивал твердые страницы.

"Эх, жить бы так целую вечность", - подумал Берг и вздрогнул от окрика Обручева:

- Ложитесь!

Берг поднял голову.

- Ложитесь, говорю вам. Спрячьте голову! Это она!

Берг перевернулся спиной вверх, положил голову на руки и из-под пальцев посмотрел вдоль берега. Навстречу шла Левшина. Ветер рвал ее платье, она по-детски придерживала его у колен. Ветер обнажал ее ноги, показывая черту черных, туго обхватывающих бедра, трусиков. Ее улыбка, блеск глаз и зубов производили впечатление необычайной молодости. Она казалась подростком. Нинка бежала по краю прибоя. Левшина сказала:

- Нинок, ты смотри получше. Не пропусти дядю.

Берг затаил дыхание, - в рот ему попал песок. Левшина остановилась шагах в ста и сбросила платье.

- Берг, - сказал Обручев, - не похоже, что это ее дочка. У нее тело девушки. Она повторяет, мне кажется, ваш гениальный план. Она ищет нас.

- Ну и пусть. - Берг сел спиной к Левшиной и начал поспешно одеваться. - Ну и пусть. Что вы, не понимаете, - надо смываться.

"Смылись" они очень быстро.

Берг отправил "рапорт" капитану о том, что ни Пирросона, ни Нелидовой в Одессе не обнаружено и что он выезжает в Севастополь.

Уехал он через два дня. Шел "Ильич". На просторных палубах было свежо и чисто, в проходах дул сквозной приятный ветер, а на молу лежал чудовищный зной и пахло серой. Обручев не выдержал и сбежал.

Берг насвистывал и бродил по пароходу среди чемоданов, детей, собак, возбужденных женщин, крика, грома лебедок. Берег ушел стаей машущих крыльями чаек, - провожающие махали шляпами и платками.

Прошли ржавые от зноя берега Фонтана, пляж Ковалевского, и параход, тяжело чертя по горизонту бугшпритом повернул в открытое море.

У Берга защемило сердце, и он подумал, что уезжать сейчас из Одессы, пожалуй, не стоило.

- Бегу от судьбы, - пробормотал он и пошел в кают-компанию с видом человека, проплававшего по морям всю жизнь.

Берега Одессы опускались в густое море, в древнюю мглу. Шум волн, казалось, старался загладить в памяти одесские дни.

- Да, много было солнца, - сказал вслух Берг и вздохнул.

Официант покосился и поставил перед ним стакан крепчайшего красного чая с кружком бледно-золотого лимона.

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16
© 2000- NIV