Наши партнеры
Cbsu.ru - Порядок постановки бухгалтерского учета в коммерческой организации

Cлово "ШВЕЙЦЕРА, ШВЕЙЦЕР, ШВЕЙЦЕРЕ"


А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D E F G H I K L M N O P Q R S T U V W Y
Поиск  

Варианты слова: ШВЕЙЦЕРУ, ШВЕЙЦЕРОМ

Входимость: 71.
Входимость: 56.
Входимость: 46.
Входимость: 46.
Входимость: 44.
Входимость: 44.
Входимость: 43.
Входимость: 38.
Входимость: 37.
Входимость: 35.
Входимость: 24.
Входимость: 14.
Входимость: 7.
Входимость: 2.
Входимость: 2.
Входимость: 2.
Входимость: 2.
Входимость: 1.
Входимость: 1.
Входимость: 1.

Примерный текст на первых найденных страницах

Входимость: 71. Размер: 25кб.
Часть текста: Швейцер насмешливо и тут же, рассердившись, ответил: - Да, до гробовой доски. "Не надо поддаваться слабости. Не надо привыкать к ощущению слишком затянувшейся жизни. Когда у человека появляется в плечах боль, будто от ватной шубы, - тогда конец. Надо поменьше вспоминать. Да и что вспомнишь? Годы, похожие на один спокойный день в изученной до последней пылинки квартире? Жизнь в том, чтобы работать, радоваться и непрерывно - обязательно непрерывно - знать вот эту свежесть бури, когда все чувства и мысли проветрены насквозь. Только в столкновениях рождается сила, сознание своих возможностей, возникает одна цель, за ней другая - цепь привлекательных задач". - Что-то я неясно думаю, - пробормотал Швейцер. - Должно быть, оттого, что я никогда по-настоящему не разбирался в своей судьбе. В комнате быстро темнело. Швейцер взглянул на часы. Было всего три часа. Очевидно, ветер за окнами нагнал тучи. "Моя дальнейшая судьба, - снова написал на листке Швейцер. - Важно ли то, что я делал всю жизнь? Я делал только то, что люблю. Я был честным, но не моя вина, если я не сумел полностью передать окружающим возвышавшее меня чувство поэзии. Возможна ли без этого чувства будущая жизнь? Нет! Значит, я делал нужное. Бывают времена, когда все отходит в сторону, - времена борьбы, войн, потрясений. Но когда наступит последняя победа и человек вернется к мирному труду, к созданию культуры, что он скажет нам, если мы растеряем все лучшее, что осталось от прошлого? Да, я старею, я слаб, но я участвую в движении человеческой мысли. Я берегу ее для будущей жизни. Я сторож. Даже не сторож - я часовой. На своем незаметном посту я должен быть так же тверд, как любой участник сражения". - Ну погодите же! - вслух сказал угрожающе Швейцер,...
Входимость: 56. Размер: 31кб.
Часть текста: Она очень зябла и от этого по-детски смущалась. Сейчас она лежала на твердой койке, слушала людской шум, долетавший снизу, из пассажирских залов, гудки паровозов, рожки стрелочников. Она думала, что человек очень живуч и погибнуть ему не так просто. Вот она год назад даже не знала, что существует на свете этот город на Волге с таким трудным названием. А сейчас очутилась в этом городе в дни войны, в темноте, казавшейся еще более густой от водянистых синих лампочек под потолком, среди русской зимы, похожей на длинную ночь. День быстро уходил в сумерки, едва осветив снега. Боже мой, какая это огромная страна - Россия! Здесь, казалось, можно было затеряться не только ей одной, но целым народам. Она знала от Лобачева, что за Волгой начнется Урал, потом Азия, Сибирь - совершенно бесконечные земли, над которыми сейчас стоит ночь. Но здесь она все же не одна. Рядом с ней живет, волнуется, старается ей помочь странный и милый человек. Мария все порывалась встать, разыскать Лобачева, привести его в общежитие и напоить чаем, но она боялась своей соседки. Это была худая, высохшая женщина, говорившая пронзительным голосом и требовавшая от всех точного соблюдения правил. Один раз она уже не пустила Лобачева, сказала, что "мужчинам здесь находиться не положено". Лобачев пожал плечами и ушел. Мария накинула пальто, спустилась вниз, в вокзальные залы. Она поискала Лобачева среди снующих людей, не нашла, села в сторонке на свой чемодан. Тотчас к ней подошел старик в железнодорожной фуражке и сказал, что здесь сидеть нельзя. Мария вздохнула, покорно встала, перенесла чемодан подальше и, спрятавшись от старика за выступом стены, снова села, закрыла глаза. Голова у нее кружилась. Ей казалось, что ...
Входимость: 46. Размер: 22кб.
Часть текста: постели забыли погасить свет, горевший (как водится в таких случаях) всю ночь напролет. Работать при смешанном освещении было невозможно. Не свет, а черт знает что! Какой-то рыбий жир. Но у Вермеля был еще один повод для недовольства - короткий деловой разговор с Серафимой Максимовной. Она позвонила ему и сказала, что Швейцер выехал из Одессы в Ялту и просил ее телеграфировать ему, вернулся ли Вермель из Новгорода в Ленинград, так как у Швейцера есть к Вермелю важное дело. Серафима Максимовна добавила, что два дня назад она уже послала телеграмму Швейцеру о том, что Вермель в Ленинграде. В конце разговора она не удержалась и сказала, что если Швейцер заболеет и умрет от этих зимних дурацких поездок, то в этом будет виноват только Вермель. - При чем тут я? - рассердился Вермель. - Старику давно пора быть независимым. Ему, слава богу, пятьдесят пять лет. - Пятьдесят три, - сухо поправила Серафима Максимовна и повесила трубку. Разговор происходил при Пахомове. Он рылся в книгах, сваленных в большом рассохшемся шкафу. Там были журналы по искусству на всех языках, монографии о художниках, мемуары и много путеводителей... На стенах комнаты...
Входимость: 46. Размер: 27кб.
Часть текста: ответил Черненко. Он сразу же невзлюбил эту пышную и, очевидно, очень ловкую женщину. - Я выполняю распоряжение старшего врача, - обиделась сестра. - Думаете, мне самой интересно? Капитан встал. Сестра удалилась с оскорбленным видом. Дул норд-ост. На палубе не было места, где бы можно было бы спрятаться от ветра. Он леденил борта и с хватающей за сердце злобой свистел в снастях. Море ходило тяжелыми валами. Горизонт был обложен тусклым свинцом. После первого гудка санитары внесли на носилках по трапу закутанного больного. Сзади шла медицинская сестра. Ее провожал маленький человек в пенсне. Она звала его Люсей. Когда теплоход отчаливал, Люся кричал сестре, чтобы она привезла из Ялты побольше какао. Капитан и второй помощник стояли на мостике. Отрывисто звенел телеграф в машине. Дым из хрипящей трубы швыряло на мол. - Типичный жучок! - сказал второй помощник, глядя на человека в пенсне. Капитан ничего не ответил. Теплоход выходил из порта. Ветер ударил слева, с моря. Завыли снасти. Крупные брызги картечью били в лицо. "Бессарабия" заскрипела и медленно, косо поползла на волну. Прошли мимо "Коимбры". Она лязгала цепями и беспорядочно кивала своим тупым железным носом сухим берегам. На борту "Коимбры" стояли люди, смотрели на "Бессарабию", махали черными беретами. - Провожают, - сказал второй помощник. - Он что, моряк? - Не походке, - ответил капитан. - Вот судьба! Рамону, лежавшему в каюте, казалось, что за толстыми иллюминаторами, за гремящими железными бортами идет исполинская схватка дня и ночи. Ночь побеждает. Она врывается в день, заливает тьмой все пространство между низким небом и бушующим морем, но ветер не дает ей окончательно вытеснить свет. Он с отчаянием кромсает темноту, рвет ее в клочья, расшвыривает в стороны. Когда в...
Входимость: 44. Размер: 28кб.
Часть текста: статьи, то все время отнимала работа над обширными исследованиями, а они требовали постоянного сидения в архивах и библиотеках, то, наконец, восставала жена, Серафима Максимовна. Ей казалось, что в деревне Швейцер тотчас же простудится и умрет. В молодости у Швейцера начиналась чахотка, его послали в Давос. Там он и встретился с Серафимой Максимовной - студенткой Лозаннского университета. Серафима Максимовна происходила из потомственной семьи врачей. Ее отец - седоусый хмурый хирург - потребовал, чтобы она тоже стала врачом и обязательно училась за границей. Серафима Максимовна походила на отца - коренастая, с усиками над губой, копной седых волос и серыми спокойными глазами. Говорила она громко, решительно. Швейцер - маленький, худой, очень подвижный, носивший старомодную седую бородку - казался перед ней гномом. Он уважал Серафиму Максимовну и побаивался ее. Она одобряла его литературные занятия, даже гордилась ими, ходила со Швейцером только в концерты, считая театр грубым зрелищем, но неумолимо осуждала все попытки мужа вести рассеянный образ жизни. А Швейцер увлекался театром, любил споры до рассвета, хорошее вино - словом, все, что в их белой больничной квартире выглядело бы совершенно нелепо. Серафима Максимовна недолюбливала старого школьного товарища Швейцера - холостяка художника Вермеля. Нетерпимый и резкий, он смущал Швейцера едкими разговорами о семейном гнезде, о дурном вкусе людей, повесивших в кабинете на видном месте "Боярский пир" Маковского. Конечно, Вермель знал, что эту картину повесила Серафима Максимовна. Кроме того, Вермель был фантазером. Эту черту у пожилого человека Серафима Максимовна считала серьезным недостатком. Он мог, например, в полночь вытащить Швейцера на острова только для того, чтобы посмотреть на какое-то отражение в воде. Когда Серафима Максимовна негодовала, Вермель обычно ссылался на Пушкина. Зачем же Швейцер занимается жизнью этого...

© 2000- NIV